Увольнение


Увольнение

 

Пыхтение электрочайника на столе Шориной вывело меня из раздумий. Шорина в это время что-то искала в шкафу за моей спиной и, как мне показалось, не заметила, что чайник уже закипел.

— Элла, чайник закипел! – окликнул я ее.

— Слышу – не глухая, — отозвалась она. — Будь другом, Гена, выключи, пожалуйста. И завари, если не очень занят. Я сейчас. Только найду журнал взаимных посещений занятий.

Ни слова не говоря, я встал, выключил чайник, достал с полки жестяную коробочку c чаем, привезенную мной из Москвы на прошлой неделе, и чайничек для заварки, который Элеонора недавно принесла из дому. Она, словно видя сквозь дверцу шкафа, обратилась с новой просьбой:

— Гена, если там старый чай, вылей его, пожалуйста, в цветочник. И заварку тоже туда выложи. Равномерным слоем постарайся.

— Краус просила этого не делать. Говорит, что от старой заварки в цветочнике мошкара заводится, — попытался возразить я.

— Ничего. Зато для цветка это полезно. И чем ей эта мошкара мешает? Она же не кусается, правильно?

— Какая разница? Просто ее это раздражает, вот и все. Зачем же человеку сознательно причинять неприятное? – вступился я за отсутствующую Краус.

— Мало ли что кого раздражает! Мне, например, очень даже неприятно, когда она зимой, придя с мороза, снимает здесь при мне рейтузы и кладет их в сумку, которую ставит на стул возле моего стола. Я же терплю. Потерпит и она – не смертельно.

Вылив остатки чая в цветочник, я подошел к урне и вытряхнул в нее мокрую, раскисшую старую заварку.

— Что, испугался Анны? – ехидно процедила сквозь зубы Шорина.

— Я не люблю делать людям, как ты говоришь, «в пику». Ведь она просила меня по-человечески, — возразил я.

— Не оправдывайся, все равно не поверю, — продолжала подтрунивать Шорина.

Тем временем я заварил чай и стал собираться домой. А Шорина, отыскав в конце концов журнал, подошла к столу и начала готовить чашки. Подняв на меня удивленные глаза, в которых, как всегда, сверкали огоньки и прыгали бесенята, она спросила:

— А ты куда?

— Домой, куда же.

— Вот те на! А чай я для кого кипятила?

— Ничего, одна попьешь. Уже скоро семь. А у тебя что, вторая пара вечерников?

— Нет, просто я хотела заполнить все, что требует учебная часть. Кстати, тебе тоже надо бы записать, что ты посетил мою лекцию и еще какое-нибудь занятие. Своей любимой Булановой, например.

— Завтра, — попытался было я отмахнуться от нее, как от назойливой мухи.

Ее плоские шутки на тему моего мнимого романа с Булановой мне давно уже надоели хуже горькой редьки. И я эту подковырку обошел молчанием, как бестактность.

— Никаких завтра, — кокетливо возразила Шорина. — Садись и пиши. При твоих литературных данных это пять минут, не больше. А я тем временем чайку приготовлю. Я вот сухариков насушила – ты только глянь, какие румяненькие, ароматненькие. У меня и лимончик есть. По дружбе знакомая продавщица оставила. Смотри, какой красавец!

Она вынула из сумки завернутый в белую полупрозрачную шуршащую бумагу огромный лимон цвета червонного золота, источающий тонкий нежный аромат, и повертела его передо мной.

— Ну, Генка, оставайся. Пойду, лимон помою.

Шорина вышла в соседнюю лабораторию, где был водопроводный кран. Я решил остаться. В самом деле, нужно было что-то записать в журнал взаимных посещений, да и от свежего чая с таким роскошным лимоном грех было отказываться. Тем более что Шорина умела его готовить, что называется, мастерски.

Минуту спустя мы уже наслаждались горячим кроваво-красным чаем.

— Видишь, теперь тебя никто дергать не будет по поводу взаимных посещений. А какого я чая наколотила! Скажи?!

— Чай отличный. Спасибо, Элла. Общепризнано, что ты у нас на кафедре лучшая чаеварка. Всего в меру – и заварки, и лимона, и сахара, — ответил я, думая при этом о предстоящей беседе с шефом. – Невольно вспоминаются строки Пушкина:

 

Разлитый ольгиной рукою,
По чашкам темною струею
Уже душистый чай бежал…

 

— «И сливки мальчик подавал», — с дьяволинкой в глазах добавила Элеонора.

Несколько минут мы сидели в каком-то неловком молчании. Тревожная мысль о предстоящем увольнении не давала мне покоя, давила, выпирала изнутри. И Шорина словно прочла ее.

— Что это ты, Гена, не в настроении? – неожиданно спросила она.

— Да вот, думаю, как дальше быть. Мне ведь уже тридцать два. Не мальчик, будто бы. Берут меня тут в одно место руководителем сектора. Триста семьдесят рублей дают. Без кандидатской степени. Собираюсь шефу заявление подать.

От неожиданности Шорина чуть не выронила чашку.

— Да ты что! Ты это серьезно? Зачем это тебе? Чем тебе плохо на кафедре? Мы все тебя любим, и шеф уважает и ценит. Ты что, с ума сошел? – затарахтела она, как сорока на дереве.

— Любил волк кобылу – оставил хвост да гриву, — ответил я, копируя покойного деда Гордея.