Премия за радиокорпус


Премия за радиокорпус

 

Приближались майские праздники. Кафедра уже успела устать от занятий, науки, индивидуальных поручений и шефовых заморочек. Каждое занятие давалось с трудом. Требовался отдых – хотя бы некбольшой. И в этот день мы с Булановой решили убежать домой сразу после лабораторной работы, которую проводили в паре. Вот, наконец, прозвенел долгожданный звонок, и мы вытолкали студентов из лаборатории. Я уложил вещи в портфель, надел плащ и ожидал, пока приготовится Антонина.

Гена, – сказала она, – я сейчас. Вот только свои записи возьму, и сразу бежим. Дома хочу кое-что успеть сделать. Надо умотать, пока шеф не заявился с каким-нибудь «срочным поручением».

Она принялась рыться в ящиках своего стола, перебирая тетради, которых у нее было несметное количество.

Тоня, скорее, а то и вправду шефа нелегкая принесет!

Вот, я уже готова. В соответствии со всеобщей теорией стервозности эта проклятая тетрадь попалась мне в последнюю очередь! Видишь?

Она стала перед зеркалом и начала причесываться, готовясь к выходу.

Гена, как мне в этой шапочке? Ничего, а? Или лучше идти вообще без головного убора?

Нормальная шапочка. Пошли скорее. Хочется хоть сегодня прийти домой пораньше, как все нормальные люди.

Посмотри, может лучше в косыночке? Это мне муж на Восьмое марта подарил.

Косыночка была очень легкой и по-весеннему яркой. Она действительно была ей больше к лицу.

В косыночке, пожалуй, лучше. Иди в ней. Только поскорее. Уж очень долго тебя ждать приходится, — ответил я, не скрывая нетерпения.

Подумаешь! Один раз пять минут попросила подождать, так тебе уж и некогда. Лучше пальто мне подай.

Я направился было к вешалке за ее пальто, но тут мы услышали, как открылась и закрылась дверь в лабораторию, отделявшую преподавательскую от коридора. По четким шагам мы узнали походку шефа, направлявшегося в нашу преподавательскую. Дверь распахнулась, и вошел Ампиров с традиционно озабоченным видом. «Про волка промолвка, а он тут как тут», — подумал я, готовый растерзать Буланову в клочья.

Здрдавствуйте! – поздоровался он и сел за крайний стол.

Шеф был явно в хорошем настроении, но в данный момент нам с Тоней оно не предвещало ничего хорошего.

Тоня и Гена, сядьте, пожалуйста. Разговор есть.

Он потер руки одна об другую и откинулся на спинку металлического колченогого кресла.

Рановато топить перестали. Холодно еще. Правда?

Антонина, подготовившаяся, наконец, к выходу, бессильно опустилась на ближайший стул.

Валентин Аркадьевич, мы устали. Три пары подряд у меня и у Гены!

Тоня, да вы, никак, опять опаздываете с работы? Что же, обстоятельства сильнее нас! Придется задержаться. Дело первостепенной важности.

Валентин Аркадьевич, у вас других дел просто не бывает! – возмутилась Буланова, досадуя на свои кокетство, шапку, косынку и потрепанную тетрадь. Она понимала, что если бы не ее выкрутасы, мы были бы уже у остановки трамвая на Пушкинской.

Верно. Я к вам обращаюсь только в самых крайних случаях. Предпочитаю все, что только можно, делать сам. Но меня, к сожалению, на все не хватает. В сутках всего лишь двадцать четыре часа. Я забыл, когда последний раз был не то, что в театре, а в обычном кино. Это вы в курсе всех последних событий в этом мире! А я вот и последнего журнала уже две недели не могу просмотреть. Мне из Казани Петров звонит, читал ли я их последний опус, спрашивает! А я и не открывал его! – Ампиров вздохнул, но хорошее расположение духа все же оставалось при нем.

Стыдно сказать, но я даже газет не успеваю просматривать! Хорошо, что парторг не слышит! Вы же знаете, Шорина – человек принципиальный. Не посмотрит, что я заведующий кафедрой! Вклеит мне взыскание по партийной линии! А мне, при моих тяжбах с администрацией да этими халтурщиками — строителями, только партийного взыскания не хватало!

«Кокетничает здесь еще! Можно подумать, он и в самом деле Шориной боится»! – возмутилась про себя Буланова. Но шефу в глаза такого, конечно, не скажешь.

Валентин Аркадьевич, а я детей своих вижу только рано утром и поздно вечером! Кроме того, мы с Геной так устали, что все равно наша беседа в толк уже не пойдет. Давайте отложим ее до завтра.

Тоня, когда вы, наконец, повзрослеете? Сколько я вам говорил, не нужно расписываться за других. Геннадий Алексеевич молчит, а вы за него со мной пытаетесь диалог вести. Ей-Богу, в вас пропала великая адвокатесса нашего века! Я бы сам с удовольствием отложил эту беседу не то, что до завтра, а вообще на неопределенный срок. Но, повторяю, обстоятельства сильнее нас.

Валентин Аркадьевич!.. – начала было распаляться Буланова, но Ампиров повысил голос:

Сядьте, Тоня! Послушайте меня, пожалуйста! Закончим разговор, и я вас больше не задерживаю! – Он сделал паузу и продолжил совершенно спокойным тоном. – Я сейчас посмотрел ваши расписания. Завтра вы с Геннадием Алексеевичем свободны. Я имею в виду, занятий нет. Так вот, я хотел бы, чтобы завтрашний день вы посвятили вот чему.

Буланова в изнеможении уронила голову на грудь, а у меня все внутри заныло, защемило и сжалось. Рухнули все планы на завтра, единственный свободный день перед праздником. Ну зачем я дожидался Буланову? Почему не ушел без нее? Почему не сказал, что я очень тороплюсь? Нет, пора начинать жить своим умом! Вечно я у кого-нибудь на поводу!

А шеф достал носовой платок, отчаянно высморкался и начал свой монолог.