Игра на «гудок»


Игра на «гудок»

 

Когда мы вышли из радиофизического корпуса, уже успело стемнеть. Порывистый апрельский ветер хлестал по лицу мелкими, не по-весеннему холодными и колючими каплями дождя, пронизывал насквозь промозглой сыростью и леденящим холодом.

Ну и колотун! – поежился Феклушин. – А топить уже перестали. У нас, как всегда, руководствуются не умом, а… хрен знает чем!

Зачем же так грубо, Александр Степанович? Ты бы спросил у Элеоноры Спиридоновны. Она бы тебе как дважды два разъяснила, что партия приказала нам экономить топливо для нашего же блага. А ты вот – несознательный элемент, прокравшийся к истокам воспитания молодежи. Подрываешь политику партии! – назидательно произнес Кусков.

Слушай, Виталя! Не нуди на букву «эм» по нотам! Она меня в стенах института заколебала своей партийной демагогией, а ты еще здесь гундишь. Лучше бы ты в интересах поддержания стабильности учебного процесса посоветовал, как нам согреться. А то, неровен час, заболеем. Учебный процесс нарушится – как же тогда с политикой партии в области гармоничного развития личности человека нового типа?

Истинные слова глаголеши, отрок мой! – многозначительно произнес Кусков, поднявши вверх указательный палец. – Как раз и лелею мысль сию. В нашем старом гандэлыке – подойдет? И близко, и цены подходящие для нашего брата-преподавателя.

Феклушин потер уже успевшие замерзнуть руки.

Гениальный ты человек, Виталий Никитич. И я того же мнения. Гена, а ты как? С нами или домой – к жене и детям?

Пожалуй, с вами. Ведь я тоже замерз и не хочу идти против политики партии в области этого самого развития личности.

Ну, тогда у нас полный комплект «на троих». Притом идеологически выдержанный. Интересно, а почему так называют – «гандэлык»? – полюбопытствовал Феклушин.

Да не все ль равно? Пусть как угодно называют. Лишь бы он был открыт и не было очереди, – прохрипел Кусков и закашлялся.

Гандель – по-немецки «торговля», – вклинился я.

А почему же тогда Шорина мне говорит: «Опять ты гандель устроил»!

Ведешь себя, как на базаре! – сказал Кусков, открывая дверь «забегаловки».

В кафе было накурено, но немноголюдно. У стойки компания из трех человек решала, чего сколько брать.

А мы как этот вопрос решим? – поинтересовался Кусков?

Как обычно – по сто грамм и по бутербродику. Возражения есть? – Феклушин посмотрел по очереди в глаза Кускову и мне.

По сто грамм водки, что ли? А может, по коньячку? – спросил я.

По коньячку, оно бы, конечно, не мешало. Посмотрим, как у нас с финансами. – Кусков достал записную книжку и вынул из-под суперобложки десятку. – Так, у меня возражений нет. Ваше желание, и проблема решена. Так как, товарищи преподаватели? По соточке коньячку, по лимончику и конфетке – принимается?

Годится, – согласился Феклушин.

Я, разумеется, присоединился к большинству.

Заметано! – заключил Кусков и обратился к буфетчице. – Зиночка, золотце! Нам по сто грамм коньячку и как обычно.

Зиночка работала виртуозно. Через полминуты перед нами стояли три бокала с коньяком, на края которых были разрезами насажены кружочки лимона.

Берите, – сказал Кусков, – и занимайте места. Я рассчитаюсь. Зиночка, сколько с меня с учетом кредита?

Конфеты не забудьте, – сказала Зиночка, подбивая бабки.

Мы облюбовали столик у окна и стали ждать Виталия. Любопытный Феклушин осмотрелся по сторонам.

Смотри-ка, Гена, заведение явно процветает. Какие плотные шторы повесили!

Старые-то чем плохие были? – спросил я.

Это чтобы с улицы не была видна эта гнусная картина, – ответил подошедший Кусков. – Здесь ведь по улице и люди, и трамваи ходят. Зачем же все это напоказ выставлять?

Он сделал жест рукой, и я невольно окинул взглядом помещение. Около соседнего столика стояли мужики, которые впереди нас брали водку. Лицо одного из них мне показалось знакомым. «Где же я видел этого дородного усача»? – напрягал я память, но никак не мог вспомнить. Усач на меня тоже посмотрел и кивнул, как старому приятелю. Пришлось кивнуть в ответ. «Что же делать? Сейчас подойдет, заговорит, а я даже не помню, где и когда его видел».

Ну, за что пьем? – Кусков улыбнулся своей добродушной улыбкой во всю полноту щек.

За сугрев! – не задумываясь ответил Феклушин и поднял бокал.

Мы чокнулись и отхлебнули по глотку. Обжигающая жидкость приятным теплом стала расползаться по всему телу. Феклушин морщился, жуя лимон, а Кусков надкусил конфету и положил остаток на блюдечко. Привычным движением большого пальца он поправил очки на переносице и снова улыбнулся.

Что, Гена, задолбал тебя Ампиров поручениями? С чего это вдруг? Ты ведь у него до этого в фаворе был. Чем же ты его за живое зацепил, а? Это явно не просто так, верно?

Верно, Виталя. Не понравилось ему, что я диссертацию ему вручил.

Вот оно что! Ха-ха-ха-ха! – захохотал Кусков, а за ним и Феклушин.

Не спросясь – и вдруг бац! Диссертацию на стол! Да ты что, рехнулся, что ли? Тут по договоренности, по плану его не уговоришь, а ты взял, да и положил. Ну и Гена! Вон Фекла у него в заочной аспирантуре. Так он из Феклуши все соки выжимает, пока даст согласие подписать очередной этап выполнения аспирантского плана! Как же это ты так жидко обкакался?