Толпа


Толпа

 

На этот лонг викенд я сажусь что-то написать, и самой близкой темой видится приобщение к миру, где антиподами выступают одиночество и толпа. Из впечатлений последних дней я использую «птичий язык хау а ю», лимоновский символ высокозарплатного лузера, фейерверк, парад геев и Салса Конгресс.

Позавчера я возрадовался лукавой радостью, что могу как в сказочке познать и слышать птичий язык «хау а ю», отведав диковинной рыбки местного клерковского говорка. Я прошелся по шаражкам ESL колледжей в поисках вариантов гостевой визы и был доволен своей способности поддержать беседу в примитивном стиле с экивокальным подтекстом. Я ощущал веселое, но мещански стыдливое приобщение к миру честных канадских служащих. И больше — великим Бендером в редакции, нрабравшим наконец-то нужный темп в унисон окружающим и получившим возможность с ними говорить. Однако, Бендер не пошел после этого на работу, он занимался лишь одной целью. А я пошел. жизнь разваливается. Она состоит из несклеиваемых кусков. Я хочу цельной жизни, по меньшей мере такой как за год до эмиграции, когда я занимался ростовщичеством. Социальные контакты и все-все вертелось вокруг этого бизнеса. Как я был рад избавиться от двойной жизни, состоящей первую половину дня из бесполезного преподавания в институте, а вторую — из реальных бытовых проблем. Дело даже не в бесполезности первой половины, а в ее несочетаемости со второй. Мне трудно было жить в двух идеологиях, общаться с двумя несоприкасаемыми классами людей. И вот теперь, на восьмой год эмиграции я дал себя вовлечь в жизнь тройную, четверную… Работа на этот раз не бесполезна, а хорошо меня кормит. Но она дает ноль социального вовлечения. Еще меньше, чем преподавание в Совке. Я выхожу оттуда в совершенно иной мир Радио Свобода, далеких родителей, танцевального спорта и русских текстов,  мечтая о своем бизнесе, своей семье, своей книге или своей политической партии…

Вот что пишет Лимонов в рассказе «Мой лейтенант» сборника «Американские каникулы»: «Ему оказалось лет пятьдесят с лишним, и после десяти слов, сказанных между ними в кафе на Сент-Марк плейс, я сразу понял, что он лузер. Сколько я уже видел за мою жизнь подобных интеллектуальных бородачей, знающих все на свете и тем не менее остающихся всю жизнь рабами ситуации — запутавшихся в сетях хорошо оплачиваемой работы». И я верю, что это не бравада. Он не завидует тому писателю after hours, зарабатывающему сто тысяч на дневной работе. В свое оправдание вспомню, что как упоминал уже в «Кризисе», я тоже имел смелость отказаться от девяностотысячной работы в американской деревеньке Саратога под Олбани. Но эта смелость простиралась не дальше поиска такой же чужой работы в американском центре Манхеттене. На этом пути мне не уйти от концепции жизни after hours. И я ошибался три года назад в «Двух половинах Лимонова», считая, что он не сложил своей среды ни на родине ни в диаспоре, и что его  смешное приобщение к фашистам не более чем временно. Направление это формировалось еще в парижском журнале «Идиот», дав продолжение в участии в югославской войне, и вот уже лет шесть он митингует и трахается в Москве со своей партией малолеток, сейчас не испытывая одиночества даже в тюрьме.