Толпа


Толпа

 

На этот лонг викенд я сажусь что-то написать, и самой близкой темой видится приобщение к миру, где антиподами выступают одиночество и толпа. Из впечатлений последних дней я использую “птичий язык хау а ю”, лимоновский символ высокозарплатного лузера, фейерверк, парад геев и Салса Конгресс.

Позавчера я возрадовался лукавой радостью, что могу как в сказочке познать и слышать птичий язык “хау а ю”, отведав диковинной рыбки местного клерковского говорка. Я прошелся по шаражкам ESL колледжей в поисках вариантов гостевой визы и был доволен своей способности поддержать беседу в примитивном стиле с экивокальным подтекстом. Я ощущал веселое, но мещански стыдливое приобщение к миру честных канадских служащих. И больше – великим Бендером в редакции, нрабравшим наконец-то нужный темп в унисон окружающим и получившим возможность с ними говорить. Однако, Бендер не пошел после этого на работу, он занимался лишь одной целью. А я пошел. жизнь разваливается. Она состоит из несклеиваемых кусков. Я хочу цельной жизни, по меньшей мере такой как за год до эмиграции, когда я занимался ростовщичеством. Социальные контакты и все-все вертелось вокруг этого бизнеса. Как я был рад избавиться от двойной жизни, состоящей первую половину дня из бесполезного преподавания в институте, а вторую – из реальных бытовых проблем. Дело даже не в бесполезности первой половины, а в ее несочетаемости со второй. Мне трудно было жить в двух идеологиях, общаться с двумя несоприкасаемыми классами людей. И вот теперь, на восьмой год эмиграции я дал себя вовлечь в жизнь тройную, четверную… Работа на этот раз не бесполезна, а хорошо меня кормит. Но она дает ноль социального вовлечения. Еще меньше, чем преподавание в Совке. Я выхожу оттуда в совершенно иной мир Радио Свобода, далеких родителей, танцевального спорта и русских текстов,  мечтая о своем бизнесе, своей семье, своей книге или своей политической партии…

Вот что пишет Лимонов в рассказе “Мой лейтенант” сборника “Американские каникулы”: “Ему оказалось лет пятьдесят с лишним, и после десяти слов, сказанных между ними в кафе на Сент-Марк плейс, я сразу понял, что он лузер. Сколько я уже видел за мою жизнь подобных интеллектуальных бородачей, знающих все на свете и тем не менее остающихся всю жизнь рабами ситуации – запутавшихся в сетях хорошо оплачиваемой работы”. И я верю, что это не бравада. Он не завидует тому писателю after hours, зарабатывающему сто тысяч на дневной работе. В свое оправдание вспомню, что как упоминал уже в “Кризисе”, я тоже имел смелость отказаться от девяностотысячной работы в американской деревеньке Саратога под Олбани. Но эта смелость простиралась не дальше поиска такой же чужой работы в американском центре Манхеттене. На этом пути мне не уйти от концепции жизни after hours. И я ошибался три года назад в “Двух половинах Лимонова”, считая, что он не сложил своей среды ни на родине ни в диаспоре, и что его  смешное приобщение к фашистам не более чем временно. Направление это формировалось еще в парижском журнале “Идиот”, дав продолжение в участии в югославской войне, и вот уже лет шесть он митингует и трахается в Москве со своей партией малолеток, сейчас не испытывая одиночества даже в тюрьме.

Вчера Юля Иванова призвала меня на очередные съемки своих “American Singles”. По ее изначальному замыслу я должен был удивляться толпе, глазеющей вместе со мною на фейерверк. Однако, тут была логическая нескладушка. Чему же удивляться, если я сам часть толпы? Я не люблю этой чужой массы, громких звуков и глупых эффектов.  Поэтому идти я отказывался, памятуя как однажды бывший шеф взял нас с сыном на это зрелище на лодке, и я занял позицию лицом к сыну и спиной к зрелищу. Компромисс был найден. Я должен был проходить через толпу, плеваться, а потом произнести обличающий монолог. Съемки пошли вяло. Я десять раз продублировал выход из Сейфвея с кульком покупок и проход навстречу толпе, валящей на фейерверк. К этой толпе я не чувствовал неприязни, скорее некую неловкость и никчемушность, хотя иногда было прикольно. Две молодые письки останавливаются на дороге, одна садится зашнуровать кроссовки, и толстая задница в джи-стринге вываливается из коротких джинсов. Мне сразу вроде как весело и мило. Вот что общего только и может здесь возникнуть. Международный язык либидо. Метафорическое вторжение в толпу рождает фразу для монолога: “Такой вот путь в эмиграции. Идешь, цепляешься за кого-то локтями, а по настоящему зацепиться и не за что”. Далее перехожу на благодарственное слово этой стране за чистые туалеты. Я так люблю чистую сантехнику, сияющие краны и унитазы, здания из стекла и бетона. В гробу я видал вдохновенную архитектуру обоссанных развалин! Кем, как достигнута чистота небоскребов Вест Енда? Почему у нас нельзя? Но вспоминаю, что и в Нью-Йорке этого нет. Там улыбка капитализма другая. Помойка Бруклина, но высокие зарплаты, и каждая официантка художница. Камеру обступают русские, завидя лица и заслыша говор. Вот у нас своя маленькая толпа. Что общего у нее? Спрашиваем у русской старушки, что она думает о толпе, собирающейся на фейерверк. По ее первым фразам о майском фейерверке понимаю, что к нашему вопросу она прислушиваться не собирается, а находит повод поговорить перед камерой о своей молодости и военных потерях. Я продолжаю монолог, удивляясь сообразительности власть придержащих, находящих механизмы направлять толпу на это мероприятие добрововольно. Все же совки насильно сгонялись. А, нет, ошибаюсь. Это утром на демонстрацию насильно, а вечером на фейерверк тоже добровольно. Просто любит народ стрельбу. Мне кажется, лучшие театральные или танцевальные коллективы, чемпионы мира не имеют такого зрительского успеха как эти огоньки. Казалось бы, это и есть правило бизнеса – “у пескаря чем глупее тем вернее”. Но на деле попробуй применить – и не выйдет. Муж Юли Сережа с радостным энтузиазмом помогает съемке, глядит в видоискатель, велит потопать каблуком. Мне так мило глядеть на них и их девочку. Семья – это проверенная структура, призванная держать корнями от потока этой толпы. Но толстым дядям у власти больше нравится толпа. Она потечет к берегу, будет смотреть на огни, освещающие рекламу спонсоров, и покупать хот доги. Соглашаюсь ассистировать в съемках другого героя фильма, созерцающего фейерверк со своей девушкой, и все больше об этом жалею по мере приближения к эпицентру толпы.  Проходим мимо пляжного туалета и видим две длинные очереди. Вот он результат собрания. Мы снимаем очереди от головы до хвоста. Опять же отдаю должное местной толпе – в очередях не толкаются, а в туалетах, как я уже упоминал, чисто. И вот ведь курьез. В социалистическом Совке почти все туалеты стали платными, чего тут и не слыхивали, а чистота все равно хромает. Занимаем позицию со штативом у берега. Я призван защищать спиной левую ножку штатива от напора толпы и представляю себя привязанным к нему как к столбу в лагере врага, вокруг горят костры и дежурят охранники. Сейчас начнут стрелять. Мне хочется бежать, но я связан обещанием. Наглый гнусный голос массовика-ведущего возглашает в духе североамериканской эстетики фразы типа: “Как вы чувствуете себя в этот вечер? Мы все живем в Канаде, не так ли? Ванкувер – лучший город в мире!”. Толпа патриотически подвывает, однако, хлипко. Вот первые залпы. Я представляю падающих товарищей и жду своей участи, немного хандря и прося меня отпустить. Поражаюсь юлиной социабельности. При таком гуманитарном развитии она находит возможность диалога с хамами и приобщения к праздникам толпы. Ради дела, возможно. У нее есть дело – фильм. И бизнес и семья. Но вот и для меня у нее находится компромисс. Штатив назад понесет второй герой фильма, а я отпущен. Жив. Выбегаю на Денман стрит. Но добежать до дома не успеваю – фейерверк окончен, и толпа захлестывает меня. Движемся гусиным шагом. Пьяные подростки достают демократичных полицейских, кидают в них мусор из толпы. Секьюрити в чалме хватает за майку наглого стриженного филипинца: “You fucking wanna go to jail?” Арабы выставили наружу куски пиццы для толпы, проплывающей мимо их магазинов. Зоопарк. Через полчаса я дома.

Утро меня встретило другим массовым праздником – парадом геев и лесбиянок. Масса эта связана общим интересом, а потому поменьше и посплоченнее. Замечаю, что отношусь к ней не лучше и не хуже, чем ко вчерашней. У меня под окнами расположились платформы с танцующими на них разукрашенными геями. Я с любопытством выглядываю, потом, пользуясь мандатом большинства, кричу им приглушить музыку. Действительно, какого черта? Я ведь не устраиваю под их окнами оргий семейных ценностей! Продолжаю смотреть. Лесбиянок вижу мало. По крайней мере молодых и красивых, поэтому теряю интерес и задергиваю штору. Думаю, половина этих геев – просто потому что феминистки им не дают. Недоумеваю, почему именно гомосексуальная девиация стала такой официально защищаемой? Потому что она самая многочисленная? Тем более в демократическом обществе должны защищаться интересы меньшинства. Пусть зоофилы гуляют по Инглиш Бею со своими козами, а некрофилы устраивают парад с гробами. И те и другие неагрессивны, как и геи. По добру и согласию. Они еще не поняли, что и на этом можно делать деньги. Продолжая опыт законодательной возни с геями, адвокаты будут защищать право на браки с трупами, и обобщая практику с обычными браками, выкуривать коров из мужниных домов, а потом скачивать с последних денег на пожизненное содержание этих коров в чужих стойлах, не забывая при этом и себя.

К вечеру я присоединился к своей, так сказать, толпе, посетив танцевальное событие Салса Конгресс и сравнивая ощущения с вышеописанными. Чувствовал себя отлично. Так, должно быть, чувствовали себя соглядатаи на своем фейерверке или геи на своем параде. Тусовка этой сальсы мне близкая, но бальная намного ближе. Сравнить хоть помещения. Этот конгресс проходит в ночном клубе с черными стенами и заплеванным полом противу бальных конкурсов в дорогих отелях. Там крутятся деньги, участники “домашние и состоятельные”, как говорила тренер Ольга Литвинова, а здесь почти стрит данс, но не совсем, не реп, не брейк, а как бы некий пафос мексиканцев. Разница этих тусовок как разница уровня стран Англия и Боливия. Основная масса мужчин почти вплоть до танцоров высокого уровня не стесняются появиться на люди в дикарских нарядах – от вычурной сорочки на выпуск до блестящего жилета.  Некоторые пьют пиво и курят. Мало кто чисто и интеллигентно говорит по-английски. Но вот уже в первые минуты выступления 16-летней пары из Сиэтла я не удерживаюсь, хватаюсь с места, хлопаю и вою. Возможно, тоже по-дикарски, но тут я чувствую полное слияние с толпой, сценой и стенами. В конце выходят 30-летние чемпионы мира, и я уже тихо, но с открытым ртом поедаю их глазами. В перерывах на general dance танцую со знакомыми и незнакомыми, подыскиваю новую партнершу для соревнований. Мы с толпою принимаем друг друга, так сказать, на половину.

А где же моя? Ее нет ни у кого, а каждую минуту необходимо создавать. Компьютинг – точно не моя. Как я уже упоминал в “Кризисе”, нет ни одного программиста на свете, не погрешу сказать, включая Билла Гейца, которому я бы завидовал и хотел стать. Я лично не знаком с людьми большого бизнеса и искусства. Из окружающих меня знакомых самыми привлекательными мне кажутся судьбы семейного преподавания бальных танцев. У них своя тусовка-толпа, все с ними хотят говорить, они распоряжаются своим временем, общаются с эстетически развитыми и красивыми людьми, имеют здоровый образ жизни и хороший заработок – раза в три побольше среднего инженерного. Такой карьеры желаю я для сына. А себе – продавать билеты в его студии, брать у него уроки и создавать семейную мафию. Но тесно. Кем становиться? К какой толпе приобщаться? Лучше ее возглавить. О, вот она, искомая формула. Я верю, что хватит сил.

 

4-12 August, 2002