Моя смерть


Моя смерть

 

Текст навеян цитируемой в конце песней Сектора Газа. Написано в даунтаунском бечелоре.

 

Нет, не то это. Прочитав только что о смерти от рака сорокачетырехлетнего слесаря Толика, я понял, что это Лимонов против Гребенщикова. Мне тоже захотелось умереть в микромире коммунальной квартиры. И не страшно. Страшно лишь умереть на канадской пенсии. Мне сейчас, в 34 года. Однако, умерла ведь в Америке от того же рака в 38 лет моя бывшая тренерша по бадминтону изящная Людмила Коссэ. Но рядом были полуинтернациональные остатки бывшего спортивного мира, шустрый бадминтонист, муж Владимир Ройзман и эксцентричный ребенок Женя. О ней продолжали говорить в Харькове. А рядом со мной в этом чистом бэчелоре сейчас спит выращенный мной одиннадцатилетний сын Вадик. Значит не страшно. Не страшно не стать звездой, отклониться от прямой дороги. Не страшно не писать, а программировать. Не страшно вернуться на сто долларов в квартиру родителей. Еще немного страшно быть раздавленным обстоятельствами, страшно не иметь возможности приехать на смерть близкого родственника и вообще считать себя ущемленным и проигравшим, если ждешь быстрой победы. А не надо ждать. Страх ведь по Фрейду — не инстинкт самозащиты, а противоположное ему, вытесненное подсознательное, сковывающее самозащиту.

«Кто подошел ко мне так резко и так незаметно?

Это моя смерть.

Кто ложится на меня и давит мне на грудь?

Это моя смерть.

Кто носит черный галстук и черные перчатки?

Это моя смерть.

Кто подверг меня беспамятсву и ничегоневиденью?

Это моя смерть.»

Страх смерти — это страх жизни. Ну вот и пришла разгадка. И не страшно.

 

Борис Гарбузов, 12 декабря 98 года, Ванкувер.