Кризис


Кризис

 

В этом заголовке я нашел-таки форму и объединяющую идею повествования, долго не решаясь писать о своем месячном пребывании в Нью Йорке, поскольку не мог позволить себе полной нечестности, выбросив все мысли личного характера. А публикация дневников на печальном примере недавнего советского задевает моих близких. К тому же, тема экономического и в частности компьютерного кризиса Северной Америки в последнем полугодии на мой взляд может представлять довольно общий интерес и послужить дискуссии. Я постараюсь присоединить к этому тему личного кризиса а также добавить как бы путевых заметкок.

Многие из нас были избалованы интернетной эйфорией последних лет. Уже в Штатах полгода назад я не раз говорил, что так долго продолжаться не может, но по настоящему своим же словам не следовал. Компании легко получали кредиты, а люди рабочие места. Когда программистами становились врачи, перекос и общественная фальшь ощущалась явственно. Хотя это и является моей специальностью по образованию, я все же не скрою, что частично хотел продолжить жизнь некрепко и “на шару”.

Ну вот, был так фундаментально настроен, а тут позвонил товарищу Вове Загорскому (отныне все имена стараюсь изменять) за разрешением его цитировать, и его веселое настроение вынесло нас на новую волну оферо-цинизма. А еще два дня назад он мне серьезно говорил: “Ты ехал в Совок с чувством, что у тебя пятерочка ЮЭс, и жену выбрать лишь лучшую на эту пятерочку – красавицу, танцовщицу, из хорошей семьи, да еще и с образованием хайтек. Думал, устрою ее программисткой, будем жить и богатеть. А таперь что? Вот сейчас бы поехал уже без этих амбиций, и теперь пошел бы с ней на велфер, а без денег вечером прото по улице погулять и не нужен никакой хайтек”. Я, конечно, обеднил цитату окультуриванием. Сейчас он смеется: “Боря, тут компания открывается, будут нанимать программистов. Только сначала надо три месяца отработать волонтером на велфере. И приходить со своим компьютером. И кредит кард иметь голд, сначала в минус пойти, а потом тебе платить начнут”. Да, можно спорить о моей переборчивости, но верно, что расчитывал я на лучшее и поступал достаточно легкомысленно. Хотел про между прочим ездить на кобыле своей профессии, и она выбросила меня из седла. Потребительски без любви отнесся к родине в последней поездке, и она тем же ответила мне.

Еще в Совке я готовил себе работу на возвращение. Целенаправлено стал отбитать позиции только в Нью Йорке, наняв на эту поисково-рассылочную функцию девочку, и в сутки получал примерно по три звонка. В Харьков! Во что было до кризиса! Поступали звонки преимущественно ночью, и отвечал я на них нехотя, полон хороших снов и уверенный в том, что все организовал прекрасно и обманул судьбу. Но поток звонков стал затухать, деньги кончаться, и надо было возвращаться. Я отказался от хороших денег в Олбани, потому что это не Нью Йорк, и от нескольких мест в Нью Йорке, потому что они требовали командировок. Меня прельстило предложение русского рекрутера приехать пожить в корпоративную квартиру в Нью Йорке с целью поиска работы на месте. Через месяц я там очутился. Еще казалось, что все не так плохо, и я повторно отказался от того же Олбани. Частично поездка была для меня символичной, эдаким лимоновским хаджем. Но Лимонов ехал в Нью Йорк и Париж завоевывать их, а я приехал получить. Устроиться. Я всегда тяготился самим образом зарплаты, жалования. Это означает довольствоваться пожалованным барином или генералом и служить верно за лучшее жаловние. А вечером на пожалованное вести жизнь потребления. В моем возрасте уже самому пора раздавать жалование, занять позицию в городе или в мире.

Вот что я написал на прошлой неделе. Сейчас был в бассейне УайЭмСиЭй у Васи Сосисочника. Сколько народа всякого бессемейного, неприкаянного! Хоть и чистого, работающего, обеспеченного, но неприкаянного. Меня пугает мысль превратиться либо в переезжего шабашника, каким я почувствовал себя в Нью Йорке, либо в такого местного постояльца всяких клубов, каким так не хотел бы чувствовать себя сейчас. Но я посмотрел в зеркало, и вижу, что уже похож. Меня машинально влечет ко всяким семьям и группам. Принесло, например, в прежнюю семью, где ничего не ладится. Стал я собирать какую-то семью-тусовку вокруг своего компьютерного бизнеса. Папа меня не понял и не усилил мою семью с этого края. Теперь я все больше вовлекаюсь в группировку с джавистами Женей и Стасом. Пока нет никакой материальной выгоды, я все же имею семью. Женя человек семейный, и Стас, хоть и молод еще, но его семейственность чувствовалась уже по телефону, когда на звонки отвечала прабабушка. Джон, человек явно достойный, имеет свое дело, построил себе среду и позицию в городе, семеен, оседл, растит детей, обеспечен, не авантюристичен, рачителен, но не меркантилен, имеет далекие цели. Вот только неряшеством от него веет. Эта одежда, бардак в доме и офисе. Вчера приходил грамотный компьютерщик Лео. Я слышал у него “мы переехали”. Значит, тоже есть семья. И позиция. Но нет своего дела. Работает хоть и среди своих, но по найму. И опять же, его толстая рожа и жопа и эти носки белые и одежда отвратная. Саша Сорокин, достойный честный амбициозный человек. Стал сисадмином с нуля. Вырастил дочерей сам, заработал и сберег деньги. Но тоже раскабанел, литературы не признает, живет в клоповне, женщин вообще оставил. Владимир Янгель. Чист, эстетичен, целеустремлен, фанатичен развитием детей, свой бизнес, дом, позиция, достаток. Но бисексуал, педофил, с детьми груб, любви не видно. Устал продолжать. Это вопрос об идеалах. Идеале смерти, например, ветхозаветный в окружении благодарных внуков и новозаветный на кресте, где семя посеяно не в продолжении рода, а в мессианстве, в умах. А чего же я хочу и что смогу добыть? Меня уже тошнит от одного только ощущения чего-то развлекательного. Что происходит? Так жалко кончающихся уже ресурсов. К ресурсам. Настя имеет квартиру, и достаток к ней прилипает. Хоть она и потеряла мобильность, но обрастает. Вот красит ей мама. А у меня ребенок уедет, сотрудники обустроятся, и нет ничего. Книги пожелтеют. Потому-то так я сосредоточился на мечте о новых красивых детях, что они залог продолжения, увековеченья, смысла. Как, что делать?

Но вернусь к Нью Йорку. Вот что написал я о нем в первый день с некоторыми купюрами. “Первое впечатление о Нью Йорке ужасно. Грязь и преступность. На улице пьяные толпы подростков кидаются на машины. (Оговорюсь теперь, что хулиганства я после уже не встречал). Это еще нормальная часть Бруклина. Вероятно, часть из них русские. Пока еще даже не негры. Русская речь и морды везде. Впервые я оставлен без надежды на помощь со стороны государства. Правда, и в Канаде я давно забыл о велфере. Но тут злее. Трудоустроиться здесь сейчас реально лишь на синьорском уровне. Я с трудом себе представляю, как я смогу привезти сюда сына. Но есть некое чувство дома. Из окна видно почти советского типа кирпичную девятиэтажку. Да и альтернативы реальной для меня нет. В Ванкувере и Сиэтле, а тем более в городках Вирджинии культурная обреченность. Это чувствуется и сейчас, и поэтому не хочется назад в тот уют. Помню еще мексиканское окружение в Калифорнии. Вовсе ужасно и чуждо. Но ей богу, в Харькове сейчас цивильнее, чем тут. Америка ли это вообще? Безвластие, все заброшено. Нет речи, чтобы хозяин починил сантехнику, или полицейские навели порядок. А в Харькове хоть и ямы на дорогах, но мусор не валяется и народ весь смирный под ментами.”

Продолжу путевые наблюдения. Я не посетил Гарлема или чего подобного. Но даже воспоминания о нормальных районах рождают во мне судорогу брезгливости. Я почти уверен, что даже богатые там живут в грязи и ветхости. Новостроек почти нет. Черные халупы никто не сносит в центре города. Даже небоскребы в мидтауне несут отпечаток старости и нечистоты.

Да простит меня уважаемый читатель, раз он это читает, то он существует, за новое отступление от заметок к личному. Без этого не будет цельного очерка. Привожу выдержку из вчерашней, 2 мая, странички дневника, через три недели по возвращении из Нью-Йорка. “Купил я билет сыночку и загрустил. Сыночек мой! Звонить что ли буду каждый день. Свет не мил. Пришло солнышко. Оно осветило этот город и показало темноту и убогость моего ремесла. Мода на него проходит или прошла с кризисом. Люди еще ломятся сюда сдуру. Скорее машинально, по инерции. А что я нашел в этом Совке для сына? Развитие? Да. Но в этом есть доля простой жадности, попытки получить на шару. Нежелание строить на месте. Ехать туда, где дают. Но это поддержано родственниками, а значит свято. Так не страшно по жизни идти. С одобрения и благословения.”

Вова спрашивает, что мы достигли за 6 лет, как знаем друг друга. Я и сам пытался понять. В ответ промямлил про ребенка. Он возразил, что дети сами растут. Мы их не поливаем. Это он за последнее время утвердился в бизнесе, родил одного ребенка и привез другого. Я так завидую. И Игорю Руденко в Харькове. Не в перестроечной ломке дело. Все на своих местах. Они перестройку встретили нормально. Да и мы вроде.

О моде на поступки. Я, как натура демонстративная, тянулся к мнению о моде на поступки, выбирая, конечно, моду не ширпотребную, а покрепче и поэлитарнее. Вот модно было эмигрировать. И выглядело как шара. Уже учуял я зарубежный аромат велфера. И потянулся. К шаре. Потом подумал, что альфонсизм в моде, насмотревшись на Янгеля и Настю. Потом программирование. Потом Америка, потом Шекспир и Версаче, потом Нью Йорк. Как бы хотелось сменить атитьюд от рабского к завоевательному. Но для этого надо конечностями пошевелить. А так лень, страшно и холодно. Боже, дай силы, если ты существуешь!

Что заставляло меня двигаться все это время и куда? В Нью Йорк меня двинула некая средняя составляющая, сложившаяся из Лимонова, слухов об успехах в бальных танцах, перспективе для сына и, возможно, чего-то еще. Некой мистической компоненты. Раз Лимонов может так говорить, то и я. Я устал. Устал от суровости материализма, от личной ответственности. Мне надо назад, в детство, к богу, к сильному отцу. Я делаю последние судороги в работе с реальностью и почти уступаю мистике. По приезде в Ванкувер я почувствовал дом в прежнем офисе. Может, поэтому я стал увлеченно работать. Даже без денег. Я уже боюсь залетать к чужим. Даже в Ричмонд работать не хочется. Все эти 3 недели я был увлечен обучением, надеялся грубо говоря, разбогатеть в Штатах от этих знаний. Теперь, после визита к Загорскому я получил встряску мозгов. Все стало переворачиваться или скорее поворачиваться к старому. Я не верю, что Саша добровольно решил сменить бизнес на зарплату, тем более, меньшую. Неужели это тоже чувство брезгливости и обреченности в его прежней бизнес среде иранцев? Не думаю, что только. Тому доджны были послужить какие-то неприятности с бизнесом. И он сломался, решил стать работником вместо трансформации из андерграундных в более лигитимные формы.

Короче, в этот кризис, в это время бездомности, я отсылаю от себя сына. Что же это? Боюсь я бездомности или стремлюсь к ней? Или, может, действительно спихиваю? Ну нет, это уже слишком. Я скорее это к выше упомянутй жадности отнесу. Жадности к взятию прелестей Совка. Хоть не себе, так сыну. А не все ли равно? Некие соображеня экономии. Поднимусь ли я? Седина, посланник смерти, еще не посетила меня. Однако, за многое я благодарен этому кризису. За прекращение беззаботности – раз. Два – за лишение меня этой гнетущей определенности, колеи. Иди, мол, Боря, теперь куда хочешь. Нет больше этого компьютерного детерминизма. Все профессии нынче равны. И этот слушок о трудоустраиваемости медсестер встревожил душу. Как же? А я этих медицинских невест бежал. И себя считал таким перемещаемым и адаптируемым. Короче, нет больше этого накатанного пути как в совковом застое – пионерия-комсомол-партия. Идет перестройка. Снова, как говорит Загорский, время не в университет идти, а в Турцию ехать. А я сознаю, но не еду. А он это говорил 5 лет назад. Даже с неким шармом ясновидящего, типа: “Ты говоришь, в девяностых осознал, что кроме бизнеса в Совке нечего делать? Я это явственно вижу сейчас в Канаде. Все поламается. Все отменят. И тогда я буду готов. А ты – нет”.

Я – Ленин в Швейцарии. Выслан и накормлен. И даже на сэкономленное пытаюсь купить на визите мельницу в курской губернии. Но мельницу мне по дешевке не продали, и я возвращаюсь от хозяйственных и юридических к политическим попыткам. И я жду своего Парвуса. Он появится и скажет: “Деньги я достану. Делаем революцию”. Но он не едет.

Что же так меня печалит? Что встревожило? Даже не текущая бедность. Наверное, зависть. Пусть не черная, а белая. Положительна ли она? Да, если буду что-то делать. И \_edет, если только брошу прежнее. Если лучше только у Загорского и Волосова, то это не так уж плохо. Не думаю, что специальность как таковая хуже автопочинки у Синюка или семидесятитысячной синекуры у Мартина. Лучше. Но зарплатничество вообще очень унизительно и разрушительно для личности. Если не учитывать финансовой ограниченности моей специальности, то общественную позицию можно поднять до уровня Джима Пери, специалиста и оратора. Важно также что делать помимо работы. Как формировать жизнь. И еще. Что я сыну готовлю? Танцевальная карьера финансово ограничена. Хотя и не так, как компьютерная. И легче адекватный выбор жены и совместный бизнес. На 100% это танцевальное партнерство с последующим совместным преподаванием. Это объединяет людей и облегчает обустройство. Это более естественная и живая специальность. Вторая альтернатива – это бизнес. Тут уж полностью открытое плавание. Если хотя бы он реализуется, я умру радостно. Итак, вывод в том, что я не могу реализоваться кроме как в ребенке. Вот еду сейчас к нему, и радостно. Вроде как есть смысл в движении.

Продолжение следует.