Две половины Лимонова


Две половины Лимонова

 

В продолжение двум предыдущим заметкам “Лимонов против Гребенщикова” и “Моя смерть”. В конце приводится привановская дискуссия по заметке.

 

Если писать о себе часто нелегко, то можно воспользоваться людьми посмелее, любезно предоставившими себя для препарирования. Как я уже упомянул в заметке «Гребенщиков против Лимонова», первая половина — это свободомыслие, а вторая — фашизм. Хочется развить тему. К первой половине отнесем также стремление быть в неудачниках, переглядывание с бомжами, поиск уродливых девушек. В них больше родного и всевозможной прелести. Среди них уютнее. Но мысль как бы увенчивается стремлением к организации партии неудачников. Это уже организованная оборона. Здесь происходит смыкание со второй половиной, противостоящей первой. Раздражение бомжами-бамами-клошарами, засоряющими эстетическое пространство трудового парижского писателя, восхищение становлением Мусолини, любование уверенными движениями солдат, ругань большой глотки в пролетарской кепочке…

А что же объединяющего в этих противоположностях? Первое, что приходит в голову, — это бегство от рутины, «регюляр емплоймент», в чем он также смакует свою общность с Мусолини. Мы помним, что и Ленин тяготился даже адвокатской практикой. Какое уж может быть приятие работы на конфетной фабрике? Да никто из лидеров и художников не склонен быть в рутинных исполнителях. Уход от этого — признак подъема общественного положения, а агрессия — необходимый атрибут сексуальности, социально-греховный эdксперимент. Это цзен-буддисты предлагали медитацию в подметании улиц. Одноко, невозможно достаточно долго следовать какому-либо принципу, например, требовать этичности от эстетики, красоты, провозглашать равенство, каждый день поедая животных. Красота предполагает неравенство, возвышение над средним. И с другой стороны, следуя эгоистической теории, прийдется применить ее и к любимому собеседнику. А что самое неприятное — ее быстро применят к тебе, если ты не в силе. Есть ли принципиальное отличие открыто агрессивных теорий типа фашизма и коммунизма идее демократии, произведшей столь печальную картину деформированного общества, рассеявшую по тому же Ванкуверу ужасающую армию обездоленных, имея олигархию юристов на противоположном конце?

Возвращаясь к Лимонову как к писателю, замечу достаточную общность этого единения отрешенно-иллюзорного и агрессивного начал. Выдающийся художник, а именно таковым я открыто признаю Лимонова, обычно умеренно опален. Он не может развиться, будучи уничноженным после первой же публикации, и в то же время не может быть полностью удовлетворенным, защищенным, деловым. Таким он и запечатлелся в моем понимании — в мнимом движении от созерцательного неудачника к укрепленному агрессору.

 

25 декабря 1998 года, Ванкувер