Увольнение


Я продолжал чувствовать себя достаточно нужным и укрепленным, и даже когда увидел  атаку на себя, мер принять не успел. Характерно, что моя очередь наступила раньше китайченка, пользующегося явной репутацией новичка. Мик уже привел нового китайца, радостно встретившего здесь троих «своих». Теперь я понимаю, что до последнего он колебался, кого выбрать на увольнение — меня или китайченка. Тут я должен признать, в чем уступил. Во-первых, мне вовсе необязательно было выпячивать грудь и подчеркивать независимый тон в ответ на задирания индуса. Во-вторых, в виду упертости и негибкости я оградил себя рамками обязанностей, а мне бы за все хвататься, прислушиваясь к ветру. И лень, конечно… Утром я увидел, начальник проекта пытается меня спасти, предлагая Мику поручить мне то-то. С благодарностью и уважением отмечаю я это благородство собрата имплои («мой командир меня почти что спас»). У меня оставалась слабая последняя надежда схватиться за это задание, но я этого не осознал и принял равнодушно. И вот он попросил меня задокументировать сделанное. Сомнений уже не оставалось, и я позвонил знакомым посоветоваться, что можно предпринять, полагая однако, что на документацию у меня есть еще день, что не смогу залогиниться только завтра утром. Попытался личный архив спасти по сети на домашнюю машину, но та была отключена. Уничтожить не успел. Помню, во время увольнения три года назад менеджер полез в мои файлы. Итак, я уныло создал страничку документа, но Мик подошел ко мне неожиданно скоро. При этом мне нравилось хотя бы то, что он проигрывал психически и избегал моего взляда. Его слова я знал наперед и повел дискуссию о компромиссах и возражениях, что без меня они не смогут ни то ни это, потом повлек в отдел кадров узнать про ЮАй. Кадровица солнечно улыбалась как при приеме на работу. Высчитала, что полгода набралось, и мило объяснила процедуру получения последних бумажек. Все ждали моего физического выхода за дверь отдела кадров, но я сбивчиво продолжал выяснять подробности. Наконец, под конвоем индуса я проследовал к своей машине забрать вещи.

            — Я хочу попрощаться с людьми, с которыми работал.

            — Вам лучше сделать это по телефону.

Думаю, это он смалодушничал, звонки ему тоже нежелательны. Да ладно, им и самим мои звонки не нужны. Однако, многие из окружающих солидарно прощаются. Десять раз готовый к ситуации, я выхожу с четким планом обегания учреждений по пособию и поиска подработок на танцах и пицце. Но самое неприятное — мысль о возможной необходимости кардинальной перемены пути. Надо заставить себя поехать в этот ЭсЭфЮ, теперь на счет не аспирантуры, а школьной программы этой дебильной. Год для этого в минус надо идти и в бюрократию влазить. Неприятно, если годы не туда инвестированы. А еще горше, что это выбор между имплои и имплои. Хрен редьки не слаще. Но может, это мое последнее убежище как венская библиотека для Казановы, где он провел последние 17 лет жизни, спасшись от настигшей его бедности, и расплатился с миром за это убежище своими мемуарами? Но он пытался там еще рыпаться, бунтовать, уходил один раз… Так и мне — вырваться бы из коридора, постылого этого расписания. В мутку какую влезть, орбести независимую позицию, стать главою клана, мафии, семейного бизнеса или в писатели вырасти. Но я уже готов к худшему. Да, имплои — это, как оказалось, не самое плохое. Все будет только хуже. Бороться до последнего в любой ситуации — это все, что мы можем противопоставить социальной обреченности.

 

Борис Гарбузов, 5 октября 2002 года