Кризис


Но вернусь к Нью Йорку. Вот что написал я о нем в первый день с некоторыми купюрами. “Первое впечатление о Нью Йорке ужасно. Грязь и преступность. На улице пьяные толпы подростков кидаются на машины. (Оговорюсь теперь, что хулиганства я после уже не встречал). Это еще нормальная часть Бруклина. Вероятно, часть из них русские. Пока еще даже не негры. Русская речь и морды везде. Впервые я оставлен без надежды на помощь со стороны государства. Правда, и в Канаде я давно забыл о велфере. Но тут злее. Трудоустроиться здесь сейчас реально лишь на синьорском уровне. Я с трудом себе представляю, как я смогу привезти сюда сына. Но есть некое чувство дома. Из окна видно почти советского типа кирпичную девятиэтажку. Да и альтернативы реальной для меня нет. В Ванкувере и Сиэтле, а тем более в городках Вирджинии культурная обреченность. Это чувствуется и сейчас, и поэтому не хочется назад в тот уют. Помню еще мексиканское окружение в Калифорнии. Вовсе ужасно и чуждо. Но ей богу, в Харькове сейчас цивильнее, чем тут. Америка ли это вообще? Безвластие, все заброшено. Нет речи, чтобы хозяин починил сантехнику, или полицейские навели порядок. А в Харькове хоть и ямы на дорогах, но мусор не валяется и народ весь смирный под ментами.”

Продолжу путевые наблюдения. Я не посетил Гарлема или чего подобного. Но даже воспоминания о нормальных районах рождают во мне судорогу брезгливости. Я почти уверен, что даже богатые там живут в грязи и ветхости. Новостроек почти нет. Черные халупы никто не сносит в центре города. Даже небоскребы в мидтауне несут отпечаток старости и нечистоты.

Да простит меня уважаемый читатель, раз он это читает, то он существует, за новое отступление от заметок к личному. Без этого не будет цельного очерка. Привожу выдержку из вчерашней, 2 мая, странички дневника, через три недели по возвращении из Нью-Йорка. “Купил я билет сыночку и загрустил. Сыночек мой! Звонить что ли буду каждый день. Свет не мил. Пришло солнышко. Оно осветило этот город и показало темноту и убогость моего ремесла. Мода на него проходит или прошла с кризисом. Люди еще ломятся сюда сдуру. Скорее машинально, по инерции. А что я нашел в этом Совке для сына? Развитие? Да. Но в этом есть доля простой жадности, попытки получить на шару. Нежелание строить на месте. Ехать туда, где дают. Но это поддержано родственниками, а значит свято. Так не страшно по жизни идти. С одобрения и благословения.”

Вова спрашивает, что мы достигли за 6 лет, как знаем друг друга. Я и сам пытался понять. В ответ промямлил про ребенка. Он возразил, что дети сами растут. Мы их не поливаем. Это он за последнее время утвердился в бизнесе, родил одного ребенка и привез другого. Я так завидую. И Игорю Руденко в Харькове. Не в перестроечной ломке дело. Все на своих местах. Они перестройку встретили нормально. Да и мы вроде.

О моде на поступки. Я, как натура демонстративная, тянулся к мнению о моде на поступки, выбирая, конечно, моду не ширпотребную, а покрепче и поэлитарнее. Вот модно было эмигрировать. И выглядело как шара. Уже учуял я зарубежный аромат велфера. И потянулся. К шаре. Потом подумал, что альфонсизм в моде, насмотревшись на Янгеля и Настю. Потом программирование. Потом Америка, потом Шекспир и Версаче, потом Нью Йорк. Как бы хотелось сменить атитьюд от рабского к завоевательному. Но для этого надо конечностями пошевелить. А так лень, страшно и холодно. Боже, дай силы, если ты существуешь!

Что заставляло меня двигаться все это время и куда? В Нью Йорк меня двинула некая средняя составляющая, сложившаяся из Лимонова, слухов об успехах в бальных танцах, перспективе для сына и, возможно, чего-то еще. Некой мистической компоненты. Раз Лимонов может так говорить, то и я. Я устал. Устал от суровости материализма, от личной ответственности. Мне надо назад, в детство, к богу, к сильному отцу. Я делаю последние судороги в работе с реальностью и почти уступаю мистике. По приезде в Ванкувер я почувствовал дом в прежнем офисе. Может, поэтому я стал увлеченно работать. Даже без денег. Я уже боюсь залетать к чужим. Даже в Ричмонд работать не хочется. Все эти 3 недели я был увлечен обучением, надеялся грубо говоря, разбогатеть в Штатах от этих знаний. Теперь, после визита к Загорскому я получил встряску мозгов. Все стало переворачиваться или скорее поворачиваться к старому. Я не верю, что Саша добровольно решил сменить бизнес на зарплату, тем более, меньшую. Неужели это тоже чувство брезгливости и обреченности в его прежней бизнес среде иранцев? Не думаю, что только. Тому доджны были послужить какие-то неприятности с бизнесом. И он сломался, решил стать работником вместо трансформации из андерграундных в более лигитимные формы.

Короче, в этот кризис, в это время бездомности, я отсылаю от себя сына. Что же это? Боюсь я бездомности или стремлюсь к ней? Или, может, действительно спихиваю? Ну нет, это уже слишком. Я скорее это к выше упомянутй жадности отнесу. Жадности к взятию прелестей Совка. Хоть не себе, так сыну. А не все ли равно? Некие соображеня экономии. Поднимусь ли я? Седина, посланник смерти, еще не посетила меня. Однако, за многое я благодарен этому кризису. За прекращение беззаботности — раз. Два — за лишение меня этой гнетущей определенности, колеи. Иди, мол, Боря, теперь куда хочешь. Нет больше этого компьютерного детерминизма. Все профессии нынче равны. И этот слушок о трудоустраиваемости медсестер встревожил душу. Как же? А я этих медицинских невест бежал. И себя считал таким перемещаемым и адаптируемым. Короче, нет больше этого накатанного пути как в совковом застое — пионерия-комсомол-партия. Идет перестройка. Снова, как говорит Загорский, время не в университет идти, а в Турцию ехать. А я сознаю, но не еду. А он это говорил 5 лет назад. Даже с неким шармом ясновидящего, типа: “Ты говоришь, в девяностых осознал, что кроме бизнеса в Совке нечего делать? Я это явственно вижу сейчас в Канаде. Все поламается. Все отменят. И тогда я буду готов. А ты — нет”.

Я — Ленин в Швейцарии. Выслан и накормлен. И даже на сэкономленное пытаюсь купить на визите мельницу в курской губернии. Но мельницу мне по дешевке не продали, и я возвращаюсь от хозяйственных и юридических к политическим попыткам. И я жду своего Парвуса. Он появится и скажет: “Деньги я достану. Делаем революцию”. Но он не едет.